Russian Federation
Russian Federation
The preliminary investigation should have its own special aesthetic. Only within the framework of an aesthetic approach can the essence of the accusation be understood. The reform of pre-trial proceedings should take into account the aesthetic view of the form of investigation.
differentiation of the preliminary investigation, aesthetic function of the criminal process, ritual, aesthetics of the prosecution
Существует устойчивый стереотип превосходства функциональной стороны вещей над их эстетическими атрибутами. Идея, согласно которой в сфере насущных социальных потребностей красота, как правило, вторична, факультативна и неспособна напрямую удовлетворять функциональный запрос, содержится в восточной поговорке: «когда мы хотим пить, то нам нет дела до формы кувшина». Бытовые народные иллюстрации отражают важную методологическую диспропорцию между значимостью так называемых «ходовой и неходовой частей» системы, присущих технологиям, призванным удовлетворять массовый спрос в какой-либо сфере. Не являются исключением из этой диспропорции и социальные технологии, в числе которых без особого труда можно разглядеть уголовное судопроизводство. Последнему, вне всякого сомнения, присущ порок, выражающийся в функциональной (именно в функциональной) недооценке эстетической стороны отдельных институтов и целых процессуальных систем, в частности, судебного и досудебного этапа уголовного процесса. Нам представляется, что подобное положение это не следствие обдуманного и последовательного воплощения принципа процессуальной экономии, а некое теоретическое недоразумение, являющееся следствием существенного недогляда юридической науки.
В качестве объекта эстетически ориентированных размышлений мы выбрали досудебный этап уголовного судопроизводства, как наиболее проблемный как раз с эстетической стороны. Как известно, юридической науке знакомо немало теоретических и практических проблем, относящихся к этому этапу. Но известно и то, что в этом многообразии очень редко выделяется проблема эстетической стороны уголовно-процессуальной формы. Уголовно-процессуальной науке здесь явно не до красоты, ибо доминирует установка, что наука должна решать насущные практические задачи эффективности предварительного расследования, не особо заботясь о сугубо эстетических нюансах правоприменения.
Приветствуя позитивные аспекты прагматического целеполагания родной нам науки, мы полагаем, что невнимание к эстетическим проблемам досудебного этапа незаслуженно, причем незаслуженно в сугубо практическом смысле. Проблема красоты и эстетики уголовного судопроизводства имеет важное практическое и теоретическое значение. Оно весьма ценно для понимания сущности предварительного расследования, а, следовательно, и для понимания практической траектории его совершенствования.
Эстетическими проблемами уголовного судопроизводства наша научная школа занимается давно [1]. Изначально мы полагали, что эстетический подход более приемлем для стадии судебного разбирательства, где уместны внешние проявления уголовно-процессуальной формы, которые были названы обрядностью. Однако в последнее время мы пересмотрели свою позицию и пришли к выводу о том, что эстетический подход имеет более широкое предназначение: он вполне уместен и к уголовно-процессуальной форме в целом, и к форме судебного разбирательства, и к форме досудебного судопроизводства [6].
Сама мысль об эстетике предварительного расследования не как о нефункциональном элементе уголовно-процессуальной формы возникла на базе рассуждений о предпосылках дифференциации уголовно-процессуальной формы в сторону ее последовательного упрощения. Как известно, технологический подход к построению судопроизводства, столь популярный в последние полвека, нацелен на устранение всего лишнего из уголовного процесса. В обоснование этого подхода были положены мнения известных досоветских и советских процессуалистов. Труды И. Я. Фойницикого пригодились цитатой: «Особые правовые пути отыскания истины в процессе уместны и необходимы настолько лишь, насколько они вытекают из особенностей процессуальных отношений; они призваны не заменять, а лишь дополнять общие логические начала. Между тем влиянием исторических наслоений, сумма условных правил и обрядов, существующих в процессе, иногда превышает действительную в них потребность» [2, с. 8].
В качестве неопровержимого аргумента в пользу упрощения приводилось высказывание П. Ф. Пашкевича о необходимости «устранить из процессуальной формы все излишества, все, что без необходимости осложняет процесс и может быть заменено другими, более экономичными процессуальными средствами, достаточно гарантирующими должное оформление правосудия» [3, с. 54].
Естественно, что под нож теоретически обоснованного упрощения попали в первую очередь эстетические излишества. Однако идея процессуальной экономии, вызвавшая к жизни этот подход, не догма, поскольку сам вопрос о процессуальных излишествах не является простым и однозначным [7]. Более широкий взгляд на судопроизводство позволяет говорить о том, что технологический подход, подталкиваемый идеей процессуальной экономии, должен уравновешиваться другими элементами, опирающимися на иные идеи, в том числе и на идею красоты. Уголовно-процессуальная форма должна быть не только технологична, но и эстетична. В ней должна присутствовать не просто голая рациональность, но и особое изящество, свой торжественный ритуал, свой ритм, созвучный «сердцебиению» справедливости.
Причем эстетика досудебного производства вовсе не означает исключительно внешнюю обрядность. В силу приоритета принципа тайны предварительного расследования эстетика здесь может находить свое специфическое выражение в самой структуре уголовно-процессуальной формы и составляющих ее институтов. Душевно-интеллектуальным толчком к этой мысли послужил отклик на позицию профессора Б. Я. Гаврилова относительно оптимизации уголовно-процессуальной формы. Несмотря на то, что Борис Яковлевич своей судьбой тесно связан с предварительным следствием (он так и говорит: смотрю на проблемы глазами ученого и практика), он очень серьезно озабочен вопросами кардинальной реформы этой формы расследования, причем в сторону ее кардинального упрощения. Один из его главных аргументов заключается в том, что уголовно-процессуальная форма предварительного следствия заметно отстала от изменений современной жизненной ситуации. Он дает понять, что вековая история (в советском измерении) это не повод для признания совершенства этой формы, а как раз повод для противоположного вывода.
В своих публикациях Б. Я. Гаврилов настойчиво отстаивает идею возвращения в процесс подобия процессуальной формы досудебной подготовки материалов и ратует за другие преобразования предварительного расследования. Эти предложения укладываются исключительно в рамки технологического подхода, опирающегося на два основных критерия — быстроты и простоты. В русле этих критериев предлагается, кроме прочего, отказаться от сложившейся на предварительном следствии формы предъявления обвинения, включающей в себя целый ряд шагов. Профессор Б. Я. Гаврилов полагает, что в наше время это чистая архаика, что никаких функциональных оснований под полноценным многоступенчатым актом привлечения в качестве обвиняемого на сегодняшний день уже не осталось. Куда как экономичнее и современнее в этом плане ему представляется обвинительный акт, которым завершается дознание. Доводы Б. Я. Гаврилова против полноценного акта привлечения в качестве обвиняемого сводятся к тому, что такая процедура понадобилась в свое время для того, чтобы как-то обозначить момент допуска защитника на предварительное следствие [4]. Теперь же подходы изменились, и защитник может быть допущен на самых ранних этапах (по нашему ироничному наблюдению, чуть ли не с момента совершения преступления). Во всяком случае, законодатель дает понять, что уже на стадии возбуждения уголовного дела должна существовать полноценная защита от уголовного преследования даже гипотетического преступника. Проекция обвиняемого, по мысли законодателя, должна проявляться во всяком лице, к которому прикоснулся своим намеком на принуждение уголовный процесс.
Внешне тезис о том, что ритуал привлечения в качестве обвиняемого как-то обусловлен моментом допуска защитника, выглядит вполне логичным. Впрочем, если хорошо задуматься, то можно обнаружить, что никакой особой логики в этом тезисе как раз нет, ибо вовсе не участие защитника определяет сущность обвинения и формирует процедуру его выдвижения. Обвинение — это сакральный акт, требующий своего особого ритуала. Акту обвинения издревле была присуща особая эстетика. Обвинение было не просто утверждением, как его определяют ныне; оно было своеобразным дегтем, которым мазали обвиняемого, выразительно позорили его. Будучи помеченным «черной меткой», обвиняемый и предъявлялся народу. Предъявить обвинение означало предъявить его не только преступнику, но и предъявить ошельмованного злоумышленника народу. Обвиняемый должен был быть не только обвинен, но еще и публично опозорен. Обвиняемый должен был публично каяться, хоть и не словом, но видом своим. Предъявление обвинения замышлялось как важнейший акт судопроизводства, растягивающий обвинение во времени и пространстве. По сути своей, по замыслу своему обвинение это не одноминутный акт подписания процессуального документа, не простая констатация конкретизации уголовного иска, это специфический процесс, обряд. Поэтому акт привлечения в качестве обвиняемого не должен быть скоропалительным эрзацем отсроченным на конец расследования. Изначально обвинение представляло собой ритуальное действо-утверждение, развернутое в показательный спектакль, посредством которого власть восстанавливала нанесенное ей преступлением оскорбление. Вот и сегодня первичное обвинение, формируемое в постановлении о привлечении в качестве обвиняемого, являет собой начало этого «представления». Еще раз подчеркнем: обвинение — это процесс, а не итог. И процесс этот должен иметь свое эстетическое выражение. Но это выражение в силу закрытости следствия имеет свою специфику.
На предварительном следствии эстетика присутствует в самой процедурной форме растянутого во времени акта привлечения в качестве обвиняемого, в двойном подходе к этому вопросу при вынесении постановления и формировании обвинительного заключения. Это ряд последовательных необходимых шагов, в которых проявляется особая красота и логичность уголовно-процессуальной формы и скрытый глубинный смысл судопроизводства. Через эстетику выдвижения обвинения перебрасывается мостик к древним корням уголовного процесса. Акт первичного предъявления обвинения перетекает в красивую (по процессуальной форме) процедуру окончания предварительного следствия составлением обвинительного заключения. Подчеркнем, что мы говорим о красоте самой процессуальной формы, об изяществе этой процедурной схемы, гармонично вписавшейся в стадию предварительного расследования.
Эстетика обвинения это не второстепенный вопрос. При изучении соответствующей темы в курсе уголовного процесса, мы всякий раз привлекаем внимание обучаемых не только к функциональной стороне акта привлечения в качестве обвиняемого, но и к этой эстетической стороне предъявления обвинения. Через эту функциональную красоту подчеркивается особый смысл эстетики досудебного судопроизводства в целом. В дознании подобного изящества предъявления обвинения нет. Там имеет место некий процессуальный суррогат в виде подозрения. Подозрение понадобилось адептам дознания, чтобы искусственно подчеркнуть его несуществующую в функциональном смысле самость. Современные процессуалисты стали забывать, что подозрение в контексте уголовно-процессуального метода всегда воспринималось как некое подобие «уродства» и несовершенства, как временная предпосылка для оправдания процессуального принуждения, применяемого к потенциальному обвиняемому. По этой причине состояние подозрения должно быть скоротечным и при малейших основаниях трансформироваться в полноценное обвинение. В современном же дознании это «неуютное состояние» подозрения, напротив, необоснованно затягивается. Налицо дифференциация ради дифференциации.
Однако наши критические заметки в адрес дознания не означают, что мы хотим заклеймить его в некоем уродстве. Можно вполне говорить о том, что каждой форме предварительного расследования присуща своя эстетика, и нужно просто научиться видеть эти эстетические проявления. С другой стороны, именно эстетический взгляд и позволяет разглядеть все методологические изъяны дифференциации, опирающийся не основания, которые не имеют прямой связи с целью уголовного процесса.
В контексте упрощения взгляда на обвинение ускользают из вида и функционально-эстетическая сторона признания обвиняемым своей вины. В целях всячески объективировать специфику дознания предлагается дистанцировать его специфику от нюансов предъявления обвинения (на языке закона — подозрения). Так, Б. Я. Гаврилов, рассуждая о сокращенной форме дознания, выдвигает общий тезис, согласно которому основанием для дифференциации дознания позиция подозреваемого быть не должна. Тезис таков: позиция «претендента» на уголовную ответственность не должна быть решающим фактором для формы предварительного расследования, во всяком случае, для сокращенной формы. Таким фактором должна быть только фактическая сторона [5]. В этом подходе, безусловно, есть рациональное зерно, однако, нельзя не заметить, что в современном мире признание обвиняемым своей вины не утратило процессуального значения. Да, оно не признается сегодня царицей доказательств; не признается официально, но остается притягательным для практики расследования. Но признание обвиняемым своей вины на уровне закона обрело другую привилегию. Это признание, по сути, наделяется статусом царицы дифференциации уголовно-процессуальной формы. Причем, в равной мере согласие с обвинением влияет и на форму предварительного расследования, и на форму судебного разбирательства (особый порядок).
Мы вспомнили об этом неслучайно, поскольку сам акт признания вины, согласия с обвинением или подозрением имеет свой смысл и свою эстетику. Субъект при подобном признании вины становится не просто участником процесса, он становится соучастником расследования. И не только в случае заключения соглашения о добровольном сотрудничестве. Уголовный процесс заинтересован в вербовке таких сторонников и, следовательно, заинтересован в стимулировании обвиняемого к добровольному признанию вины [8]. Излияние этой добровольности тоже должна находить особое эстетическое решение.
Через признание вины происходит «оживление истины». Считалось в стародавние времена, что обвиняемый, признавший свою вину, играет роль живой истины, живым и устным эквивалентом предварительного расследования, осуществляемого тайно и в письменной форме. Принимая во внимание такое значение признания, оно должно иметь и свою форму, отличающуюся красотой. Но для нас важна не сама форма. Для нас важно, донести простую, но важную мысль: тезис о том, что красота в уголовном процессе вещь нефункциональная (и уж точно нефункциональная на стадии предварительного расследования) — в корне неверна. Эстетическая функция также присуща уголовному судопроизводству, как информационно-познавательная функция. И у досудебной части уголовного процесса должна быть особая эстетика.
Н. Рерих в свое время сказал: «Красота есть одеяние истины». Это только на первый взгляд всего лишь изящный афоризм. При глубоком погружении в смысл этой формулы неизбежно приходишь к выводу о том, что это выражение сути. Красота и истина связаны не только в сфере искусства. Связаны они и в уголовном судопроизводстве. Красота, гармония, эстетика есть способ трансляции истины, в том числе и истинности самого процессуального метода, в частности истинности процедуры привлечения в качестве обвиняемого на предварительном следствии. Обвинительный акт, напротив, эту истинность маскирует.
Эстетический взгляд на предварительное расследование — это не просто факультатив, не наше невинное хобби. Это научный способ обратить внимание на сущность и истоки уголовно-процессуальной формы досудебного производства. Взять, к примеру, ту же подследственность (подсудность) по территориальному признаку. Казалось бы, в основе этого вида лежит банальный критерий места, чтобы легче было распределять работу между правоохранительными органами. Но если заглянуть за исторический горизонт, то можно и в территориальной подследственности (подсудности) узреть особую эстетику восстановления равновесия, поколебленного преступлением.
Опираясь на исторические и литературные источники, можно предположить, что нередко место казни убийцы привязывалось к месту самого убийства. Делалось это для того чтобы кровь душегуба пролилась в ту же землю, что и кровь жертвы, чтобы преступник был неразрывно связан ритуалом с жертвой в сугубо материальном смысле, а не только на словах обвинения и покаяния; связан эстетикой жуткого зрелища и ужаса ответственности. Вспомним для наглядности сюжет из повести Н. В. Гоголя «Тарас Бульба», описывающий казнь убийцы в Запорожской Сечи.
«Но более всего произвела впечатление на Андрия страшная казнь, определенная за смертоубийство. Тут же, при нем, вырыли яму, опустили туда живого убийцу и сверх него поставили гроб, заключавший тело им убиенного, и потом обоих засыпали землею. Долго потом все чудился ему страшный обряд казни и все представлялся этот заживо засыпанный человек вместе с ужасным гробом». Для современного человека это еще больший ужас. Но в основе этого обряда лежала не дикость, а особая эстетика, особая эстетическая функция, призванная предостерегать от преступления и наполняющая процедуры казни особым смыслом.
Современного человека оберегают от профилактических ужасов правосудия. От него прячут не только предварительное расследование, но и гласное судопроизводство. Причем идея подобного сокрытия выражается и в определенных технологических решениях: уголовный процесс без судебного разбирательства, уголовный процесс без предварительного расследования.
Подобный уголовный процесс это мечта всякого изобретателя технических систем — так называемая идеальная система, когда самой системы нет, но функция ее выполняется. Но такая техническая система хороша лишь в случае, когда со счетов сбрасывается эстетическая функция уголовного процесса. В таких простых решениях, базирующихся на гиперболизированном понимании принципа процессуальной экономии, эстетическая функция как раз и не выполняется. Иными словами, сокращение, упрощение судопроизводства — все это укладывается в схему поиска идеальной системы, но лишь до тех пор, пока мы забываем об эстетической функции уголовного судопроизводства, которой как раз нужна видимая система процедур, нужно нечто живое и изящное. Живой уголовный процесс — это красивый уголовный процесс.
1. Polyakov M. P., Polyakova T. V. Vneshnyaya (obryadovaya) forma ugolovnogo sudoproizvodstva. N. Novgorod, 2012.
2. Foynickiy I. Ya. Kurs ugolovnogo sudoproizvodstva. V 2 t. T. 1. SPb., 1996.
3. Pashkevich P. F. Processual'nye formy ugolovnogo sudoproizvodstva nuzhno differencirovat' // Socialisticheskaya zakonnost'. 1974. № 9.
4. Gavrilov B. Ya. Dosudebnoe proizvodstvo: voprosy teorii i praktiki // Vestnik Moskovskogo gosudarstvennogo oblastnogo universiteta. Seriya: Yurisprudenciya. 2019. № 1. S. 140–151.
5. Gavrilov B. Ya. Sokraschennoe dosudebnoe proizvodstvo: sovremennoe sostoyanie i puti sovershenstvovaniya // Vestnik Moskovskogo universiteta MVD Rossii. 2020. № 3. S. 24–30.
6. Polyakov M. P. Esteticheskaya funkciya ugolovnogo sudoproizvodstva // Zakonodatel'stvo i praktika. 2021. № 1 (46). S. 34–38.
7. Polyakov M. P., Smolin A. Yu. Princip processual'noy ekonomii v ugolovnom sudoproizvodstve: monogr. N. Novgorod : Nizhegorodskaya akademiya MVD Rossii, 2011.
8. Ivan'shina A. E. Ugolovno-processual'nye sredstva stimulirovaniya obvinyaemogo k dobrovol'nomu priznaniyu svoey viny: avtoref. diss. … kand. yurid. nauk. N. Novgorod, 2024.
